Възд в город Памятник Гайдаю Мемориал Славы

Жёлтый дьявол. Том 1. Гроза разразилась. 1918 год. Глава 13. Без страха

Жёлтый дьявол. Том 1. Гроза разразилась. 1918 год. Глава 13. Без страха

Глава 13-я

Без страха

1. Мухин

Только и видно: вспышками камелька освещены два профиля: один молодой, строго очерченный, другой – простой, несколько полный, чисто русский. Ниже – все остальное теряется в темноте. Вот разве по временам – красный отсвет углей падает на край скамьи, на светлый кружочек – дуло маузера, а дальше – на синь стали, гашетку, ручку.

Да еще чуть-чуть – угол, задымленный, черный. Там тоже сидит человек… Третий, – пятном, ничего не разобрать.

Вот лицо молодого поворачивается: глаза, как черные большие сливы, да крупные сочные губы полуоткрытого рта, да – смоль кудрей.

Это – Лазо.

Он говорит:

– Остается только одно, товарищ Мухин: вам вернуться немедленно в Благовещенск и начать организовывать силы, а здесь в тайге – собирать вокруг себя отряды.

– Их много здесь, разбрелись… – репликой бросает Мухин, наклоняется и начинает помешивать в камельке.

Угли трещат, разгораются, вспыхивают, освещая пространство больше выше. Вот на миг показалось бревно, за ним настил, поросший мхом. Это потолок… низкий, черный, придавленный… и – снова погрузился во мрак.

– …Да, их много, но все они разрознены, дезорганизованы.

– Иные даже очень…

– Ничего! – и Лазо также наклоняется к камельку. – Соберите с’езд… Они вас знают. Доверяют. Организуйте. Станьте во главе их и вот – сила.

– Только одно…

– Что?

– Не надо увлекаться армейскими соединениями.

– Да уж какое там увлечение!.. Так – отряды сколотить… небольшие, крепкие…

– Верно. Партизанские отряды, чтобы ничем не связывались… Никаких тыловых организаций.

– Тайга… вот наш тыл. – И Мухин улыбается.

– Теперь только одно – партизанская война.

– Да-а, время бы протянуть до весны, а там – тайга заговорит…

Молчат оба.

– …Вот почему, – как бы своим мыслям отвечает Лазо: – вот почему я и думаю – вам надо здесь начать, а я – уйду с отрядами в Приморье. Там буду собирать и организовывать силы, а к весне, сплошным партизанским фронтом надвинемся из тайги на магистраль…

– …От самого океана, до Забайкалья… хорошо…

Крепкий, коренастый Мухин поднялся.

Настоящий приискатель – в высоких унтах[9]. Надел шапку-ушанку.

– Ну, товарищ Лазо, значит – так! – и подал руку.

Крепкое пожатье.

А потом Мухин надел рукавицы, вскинул за плечо японский карабин и, низко согнувшись, шагнул за дверь зимовья.

В звездную холодную ночь.

Вкусно пахнет на кухне.

Косматая голова свесилась с нар, маленькие глазки блестят, ноздри раздуваются – нос почуял добычу, курносый, такой же маленький и живой, как глаза лохматой головы.

Вот протянулась жилистая и длинная рука к печке на сковородку и, как клещами: мигом – хвать пирог! И в рот…

Нет его.

Пока Прасковья оглядывалась на входившего грузчика с подушкой, – пирога уже на сковороде не хватало – пустое место пенилось маслом.

– Ах, ты окаянный – корявая твоя морда! – и она в шутку дернула его сковородкой по ляжкам…

– Что, Прасковья Ивановна, недочет в пирогах. Опять курносый слопал?

– Опять, сердечный…

На нижних нарах смех, шлепанье карт и голос:

…– А верно, брат, он блатной, настоящий… и контрабандистом был и деньги делал…

– Да, ну?! – один из играющих, новичок.

– Говорю, значит правда! В домах Шоколо, на Зейской – там делал, там его и накрыли впервой…

– Давно это было?

– Да лет десяток будет…

– Да-а, дела-а!.. А вот на поди, что сталось с человеком…

– А что, молодец – линию понял свою, значит пришло…

– И ругали его, здорово! Ну, а только Советом он правил лучше всех. Наш был настоящий! неподдельный!

– Не то, что его прежние фальшивки?

Гогот с нар…

– Ну, он не дурак. Не забыл и старое рукомесло. Тоже и нынче делал деньги… Только настоящие! «Мухинки», так их и звали.

– Блатной!.. – и говоривший забулькал банчком. Налил стакан, потянул…

– Да, будет тебе, окаянный!.. – из кухни Прасковья увидала, кричит: – пьяница ты!.. А еще говоришь: он да он, молодец… А што бы самому в люди выйти… Человеком стать… – а то – так и сдохнешь контрабандистом, убьют, как собаку, а то повесят!

– Что, и то не плохо!.. Всякому своя планида…

– Планида!.. А у него что?

– Дура-матушка, не всякому быть им: он, брат, парень во-о! был и у нас-то первый… Таких контрабандистов не много знал Амур – смерть была стражникам – смерть! Зато своим – рубаха-парень: все поделит, последнее отдаст. Золото, а не товарищ. Ну, а чужим, пограничникам – зверь. Боялись его, страсть!

Помолчал, потом:

– Не всякий, матка, таков… Он, брат, один у нас – и там был, да и здесь не подгадил…

Говоривший опрокинул стакан в глотку, сочно, чмокнул, крякнул, отер широким рукавом губы и принялся резать кету.

– Он, брат…

– Да ты хоть прожуйся-то, греховодник старый!.. – опять Прасковья из кухни.

– Ничего, матка… – продолжая есть:

– Он, брат, и в Совете…

Скрипнула дверь, распахнулась широко и в парах холода, низко нагибаясь, в кухню шагнула широкоплечая фигура таежника-приискателя.

– Здравствуйте!..

Говоривший выглянул с нар, – замер:

– Товарищ Мухин!..

– Он самый… – и снял и отряхнул от снега шапку, да к Прасковье.

– Ну, мать, – покорми…

Но мать, разиня рот, стояла, как ошалелая:

– Батюшки-светы! Он… Расстреляют всех, – в голове мыслями.

– Ну, живей, поворачивайся! – и контрабандист спрыгнул с нар и побежал к Мухину помогать раздеваться.

Прасковья очнулась – и зашумела на плите.

– Хорошо у вас, тепло… – выдохнул Мухин, снял полушубок и подсел к печке, поближе к теплу.

– Хорошо, Федор Никанорович.

 

2. Связь

– Видел?

Оба к окну, – а там по снегу крепкая, коренастая фигура взад и вперед ходит, да поглядывает…

– На стреме! – улыбнулся Ефим.

– Верный человек, старый контрабандист, знаю давно… – и Мухин хитро подмигнул…

– Ну, а теперь давай разговаривать…

– Нет, ты скажи мне, как меня нашел, – удивляется Ефим, – я, можно сказать…

– Нашли, брат… Давай лучше, выкладывай, что у тебя есть для меня.

Кононова разбирает любопытство, но не время расспрашивать: – приехал из Харбина и сам Мухина искал, а вышло так, что он его нашел…

– Ловко… – только и может сказать Ефим, садится на пол и стаскивает сапог.

Долго ковыряет в каблуке ножом, а потом, как подрезал, – вытаскивает шелковинку:

– Вот! – Мухину.

Тот к окну. От луны – все как на ладони видно: и печать, и шифр, и план.

– Все? – оборачивается к Ефиму.

– Все! Только разве на словах велено добавить Сергею, если его скоро увидишь…

– Третьего дня видел…

– Ну!.. Где?

– В тайге… Он уходит с отрядом в Приморье.

– Вот так и Ольга говорила…

– Рада, небось, будет?.. – и глаза Мухина смеются…

– Известно – не каменная…

– Молодец она!..

– Что говорить…

– Ну… а еще что? – и Мухин мельком заглядывает опять в окно.

А там…

Яркая луна в дымчатом кольце – высоко в куполе неба. Холодная, светлая ночь.

Снег белыми огоньками на лунных отсветах.

– Ну, яскори их, – долго что-то засиделись там… ххо-лодно-жеж, чортова бесина, сегодня… Ххолодно!

И человек переминается с ноги на ногу – греется. Под валенками хрустит снег.

– Ух, и ххолодно-ж, яскори!..

 

3. Губернатор

Управляющий губернией Иван Сергеевич Алексеевский недоволен… Нервно курит папиросу за папиросой и шагает по столовой из угла в угол.

– Фу, чорт возьми! Аннушка! да прибейте вы этот ковер… в конце-концов!.. чорт знает, что такое!..

– Слушаю-с, барин, я сейчас…

– А, да не зовите меня барином… сколько раз говорить вам?

– Простите, Иван Сергеевич.

Управляющий губернией смотрит на часы… Восемь. Скоро. Сегодня у него бал… т. е. не бал собственно, а так, вечер, именины жены… Бал – неудобно… Пахнет старым, губернаторским… А он социалист, социалист-революционер… простой… демократичный…

Но…

Управляющий губернией… Ответственность…

И потому… достоинство.

Вот и нужно, чтобы было и просто и с достоинством.

А, кстати, есть цели особые, политические… И значит именины – политические.

Но управляющий губернией озабочен: сочетание губернаторского апломба и социалистической невинности не всегда ему удается, вернее – никогда…

А сегодня важно: будет, приехавший из Харбина, полковник Луцкий, будет атаман Кузнецов…

О-о! Атаман Кузнецов.

Алексеевский досадливо горько кривится.

– Я раньше всех!

– Войди, войди!

Низенький, коренастый эс-эр Иокист, журналист и пьяница, вваливается как-то боком и говорит, как всегда, горячо, порывисто, махая нечесаной лохматой головой и слегка заикаясь.

– Товарищ Алексеевский! чуешь, вчера два пьяных офицера приходят в редакцию, чуешь, и – мы – говорят – всех большевиков – нас-то, чуешь, – на дуэль, говорят – перестреляем.

– Ах, знаю… Стоит ли?., ведь пьяные… да и арестовали же их.

– Кой дьявол! гуляют… да, чуешь, товарищ Алексеевский…

– Ну, хорошо, хорошо, потом… Я вот, голубчик, хочу сказать тебе… Знаешь… вот видишь ли… не зови ты меня при всех товарищем… Кузнецов будет… Сволочи… но, понимаешь, неудобно… Что? Пришел? Кто, Аннушка? A-а, прошу, прошу!

Слегка щурясь, не то ласково, не то насмешливо, входит полковник Луцкий.

– Были у Кузнецова? – Алексеевский Луцкому, после, как поздоровались.

– Да.

– Ваше мнение?

– Что-ж, атаман, – человек, все-таки дисциплинированный.

– Дисциплинированный?.. Неправда!.. – Иокист вскипает.

Натянуто хмурый Алексеевский напрасно пускает в ход свою дипломатию.

Иокист не обращает внимания.

Шум… смех… говор: комната заполняется гостями… Вот и китайский консул – толстый веселый плут…

Иокист не обращает внимания.

– Отряд Кузнецова признает только его… И… ничего не поделаешь.

– Чуете!..

Луцкий и сам знает: атамана не уговоришь.

Помнит… На предложение о слиянии и контакте белых армий Кузнецов ему так:

– Разумеется. Единства требует наша родина. Но в настоящее время, здесь, на Амуре, я окружен большевиками явными и тайными… Ответственность на мне…

Луцкий понимает: атаман Кузнецов первенства не отдаст и…

Шум смолкает…

Полковник Луцкий почтительно встает.

Тинькая шпорами, в зал входят два офицера: Кузнецов и его ад'ютант.

Атаман, подойдя быстро с холодной улыбкой, целует руку «мадам Алексеевской» и поздравляет «с днем ангела». За начальником, по чину, – тоже ад'ютант.

Алексеевский секунду колеблется. (Губернатор или любезный хозяин? Кем быть?)

Но затем – к атаману, молча, улыбаясь приветливо…

Когда же супруга Ивана Алексеевича приглашает гостей к столу, то атаман твердо:

– Прошу прощения! Мне некогда. Я еду! Я заехал на минуту, только поздравить. Извините! Всего хорошего!

Алексеевский вздрагивает и атамана – в сторону… где Луцкий и Иокист…

– Простите, атаман (он дает себе право называть его атаманом, а не «ваше превосходительство»), я предполагал, что мы сегодня, после вечера… ну, вы понимаете… пользуясь присутствием полковника… мы поговорим о…

– С полковником Луцким я уже переговорил. Если же что либо имеется у вас, то, я думаю, мы поговорим об этом конфиденциально.

– Ну, разумеется… разумеется… я…

– А сейчас я должен вам сказать, что еду в штаб, куда вскоре прибудет майор Ки-о-синша от имени генерала О-си-мара.

– Зачем?

– Не осведомлен… Но, думаю, завтра вам, как управляющему губернией, это будет известно… Корнет, который час?

– Без пяти двенадцать, ваше превосходительство – вытянулся ад'ютант.

– Через пять минут майор Ки-о-синша будет у меня. Прощайте!

И по липу атамана тенью мелькает улыбка.

Медленно подходит к Иокисту полковник Луцкий и, взяв его под руку, улыбаясь:

– Скажите… а сильно вас всех этот атаман пугает?..

– ?! – Иокист мотает возмущенно головой…

– Вижу, вижу… Но я тоже должен идти… Прощайте!

Уже на исходе второй час ночи. Вино… Шум… Винные пятна на белоснежной скатерти рдеют. Управляющий губернией говорит речь очень демократическую, и в то же время полную достоинства, об кульминационном по тяжести моменте, переживаемом «нашей дорогой родиной».

В это время в столовую влетает Каравайчик, щупленький, плешивый адвокат, юрисконсульт «взаимного кредита»:

– Господа, Мухин в городе!

Бомбой рвется известие… В пьяные мозги острой болью осколки…

Мухин в Благовещенске.

Мухин… бывший председатель Совета, глава всего края… Амурский Ленин…

– Да нет, неправда! – первым приходит в себя управляющий губернией – неправда, нелепость… какой глупый слух!

И сразу… Вздохом облегчения… говором… шумом:

– Ну, да, ну, да!.. Ну, разумеется… Глупый слух…

 

4. Глупый слух

А глупый слух растет.

Упругим мячом – от базаров в улицы… Из дома в дом – обывательский радио.

– Слыхала, матушка?.. Мухин-ат… Антихрист…

– Слыхала, слыхала… Не попусти, господи!..

Крестятся две старухи.

– Да, что вы… Правда?

– Ей-богу!.. Наш телеграфист видел.

– Ловко!..

– Степан Парамоныч!.. Да вам-то какое беспокойство?

– Как это какое? – по прилавку… аршином…

Сердито: – теперь этой шпане, прости господи, голодранцам забурхановским все на руку… Пойдут мутить… А што толку-та…

– Именно-с… Толку-то и нет… Да и атаман, я чай, не дремлет.

– Так-то оно так… Атаман… Помоги ему боже!

– Врешь, дьявол?!.

– Право слово… Чего мне врать?..

– Здорово!.. Вот, поди, эта сволочь-то бесится…

– О-го… Видел вечор… атамановцы на конях гоняют, как угорелые…

– Приперчило, чать… А, ты как думаешь?.. Не зря это он… не спроста…

– Наверно!

– Не поймали бы только…

– Ну-у-у…

Пароходский смазчик уверенно сплюнул.

 

5. Среди бела дня

«– …Поубивали тысячи неповинных людей, банки ограбили, армию свою обманом завели в тайгу и бросили – это большевики… это социалисты… А сам Мухин – этот контрабандист и фальшивомонетчик – которому вы доверили Совет, – бежал за границу с золотом…»

– Ложь! Гнусная ложь!

Мертвая тишина.

Все головы, как по команде – туда, на окрик.

Там – никто не верит: Мухин. Сам Мухин! – забрался на шестерню, стоит и весело смотрит в толпу рабочих, руку поднял, хочет говорить:

– Товарищи, вам достаточно наговорили здесь эти господа зс-эры – прихвостни атамана Кузнецова. Вы меня знаете – я вас никогда не обманывал: я работал среди вас вот здесь, на этом заводе Чепурина, восемь лет…

И вот – я снова среди вас, чтобы напомнить вам, что Советы живут…

– …Вооружайтесь, товарищи, – да на этих лгунов…

Чья-то рука в мозолях крепко за ногу рванула:

– Товарищ Мухин! кузнецовские молодцы окружают, идем, братишка… – и несколько рабочих тесным кольцом из толпы, через литейную, с ним, да за ограду, в поле…

А там – ищи ветра…

Ни к чёрту вышел митинг, устроенный эс-эрами на заводе Чепурина: – рабочие еще больше уверились в большевистской правде.

А когда расходились с митинга, весело болтали о Мухине:

– Вот – молодец, смелый мужик, крепкий… Наш брат – амурец таежный… А про себя думали: – верно – Советы живут…

Он не показывает своего волнения. Он только крепче сжимает кулаки и зубы… Он – атаман Кузнецов… когда ему сообщают о появлении Мухина.

Но так… сквозь зубы:

– Ерунда!.. Все враки!..

И только тогда, когда на взмыленной лошади… вестовой… сообщает о митинге, только тогда:

– Начальника контр-разведки!.. Живо!.. Погоню!

И через минуту летит по улицам взвод личной охраны атамана.

А сам…

С начальником контр-разведки… в кабинете… как тигр в углы мечется…

– Сегодня ночью… Облаву… Обшарить все дома… Слободку китайскую вверх дном перевернуть… По дорогам дозоры конных!.. Из города – никого!.. Поняли?

– Слушаю-с, ваше превосходительство!

– Идите!

В штабе атамана, в канцелярии управляющего губернией, в казенных учреждениях, за шторами окон, кондового молоканского купечества (все Саяпины… да Косицыны), везде живет натужная, шепотливая, страхом наполненная тишина.

Мерещится… чудится… бесформенное, страшное, чему имя: Восстание, – революция…

Страх не покидает ни днем, ни ночью. Стоит рядом при исполнении самых интимных человеческих обязанностей. И быть может, еще долго держал бы он всех в колючих лапах своих, но…

Но…

6. Но…

Холодное, но яркое зимнее солнце сияет в зените… А по большой улице, прямой, как линеечка, мимо универсальных магазинов Чурина… и дальше – Кунста… сотни маленьких красных солнц на белом фоне квадратных тряпок реют и трепещут, на концах ножеобразных штыков.

Сотни рядов маленьких скуластых желтолицых солдатиков в раз, как механические куклы, смешно выкидывают ноги и бьют тяжелыми башмаками уверенно и твердо.

А на тротуарах – толпы. Жмутся… теснятся… Шум и стоголосый говор… И надо всем царит единый, изумленный гул:

– Японцы!.. Японцы!!!

Но тысячи оттенков в этом возгласе: от подло радостного – до затаенно злобного…

– Японцы!..

Резко звучат для русского уха хриплые команды японских офицеров, и мерно топают желтые машины, расходясь парадом по площади старого собора.

Сила… Страшная сила!

В сторонке толпа сгрудилась…

Японский унтер-офицер поблескивает на толпу черными глазками.

– Руська карасе!.. Японска карасе!.. Руська барыньня очень карасе-е! – тянет японец, и глубоко в узких щелках исчезают черные глазки, лучами тянутся тонкие морщинки, и желтые блестят скулы.

– Эй, ты, японец! а большевики?

– Бурсуика-а? Не карасе! – Сжалась в кулачек физиономия, огромные белые обнажились зубы, еще холоднее огонь черноглазия и хриплое еще:

– Бурсуика, оцень не карасе-е!

– Видите, сколько? – Луцкий Алексеевскому – рукой на тяжелые колонны.

– Да, – сжалось эс-эровское сердце предчувствием краха, от недавнего страха еле освободившись.

– Эге-эх… То плохо и это плохо… Хотя, конечно… Японцы… Спокойнее. А в общем – паскудно:

– Прощай губернаторство…

– Видите, сколько? – Атаман Кузнецов – штабу рукой; – на те же колонны.

– Да! – отзывается ликуя штаб, со смехом уверенных и ободренных душ.

– Ваше превосходительство… – и начальник контр-разведки… в ухо почти… взволнованно, почтительно:

– Ваше превосходительство! Есть! Открыто убежище Мухина. Сведения точны… Люди высланы… Сам корнет Щелгунов…

– Хорошо! Хотя теперь он не опасен… Ого-о! Японцы – надежная сила… Но все-таки… хорошо. Я ему теперь… Я всем им теперь… такое…

Атаман вытянул кулак и родителей своих помянул густо.

 

Продолжение следует...

Предыдущие главы

03:55
6002
RSS
Нет комментариев. Ваш будет первым!
Загрузка...
|