Възд в город Памятник Гайдаю Мемориал Славы
A- A A+

КОНДРАТЬЕВ В.Л.: "На станции Свободный". Окончание

КОНДРАТЬЕВ В.Л.: "На станции Свободный". Окончание

Начало

...

 - Мы приехали, молодые люди, - сказал вошедший в тамбур Погост и сунул Андрею завернутые в газетку учебники. Вам дальше, Надя? 
   - Дальше, - упавшим голосом ответила она и сжала руку Андрея. 
   - Ваш адрес, Надя, - вспомнил Андрей главное и вытащил карандаш... 
   Поезд остановился. Еще несколько минут они стояли молча, глядя друг на друга, пока Погост не подтолкнул Андрея. 
   - Пора, юноша. 
   Они спрыгнули с подножки... Андрей мучительно думал, что чего-то он не сказал этой девушке, и лишь тогда, когда дрогнул вагон, лязгнули буфера и поезд тронулся, он крикнул: 
   - Если нам не удастся свидеться, я все равно буду помнить вас! 
   - Я тоже! - И она стала махать рукой. 
   Еще немного они постояли на перроне, глядя вслед поезду. 
   - Это тоже невероятно серьезно? - усмехнулся Погост. 
   - Очень, - ответил Андрей. 
   - Что ж, завидую вашим девятнадцати годкам... Кстати, стояние в тамбуре с очаровательной девушкой не выветрило у вас из головы правила технической эксплуатации и инструкции по сигнализации? 
   - Вроде нет, - улыбнулся Андрей. 
   - Ну, потопали тогда в это знаменитое управление. Надо еще поспрошать, где оно находится. 
   Свободный оказался малоинтересным городишкой, серым и невзрачным, пыльным и грязным. Даже в центре, где находилось управление железной дороги, стояли убогие деревянные домишки. Пока шли по городку, Андрей, полный впечатлений от неожиданного знакомства в вагоне, совсем не думал о предстоящем экзамене. Он рисовал себе будущие встречи с Надей и переписку, а Погост не отвлекал его разговорами, предоставляя ему возможность помечтать. Только у самого здания управления Андрей очнулся, и знакомый холодок, ощущаемый всегда перед экзаменами, прошелся в груди. 
   Но экзамен оказался смехотворно легким. Андрей знал гораздо больше того, что требовалось, экзаменаторы одобрительно улыбались. Вообще этот экзамен, проводимый гражданскими людьми, на время вернул его в доармейскую прошлую жизнь, и ему как-то стало спокойно - пролетит скоро год армии, а там Москва, институт, и начнется настоящая, нормальная жизнь. 
   Погост после экзамена остался в управлении для получения каких-то указаний, а Андрей вышел на улочки Свободного в приподнятом настроении, удовлетворенный блестяще сданным экзаменом. С Погостом они договорились встретиться на вокзале. 
   Он шел по неказистым, почти деревенским улочкам, глубоко вдыхая воздух, с удовольствием ощущая пружинистость своих шагов, силу молодого натренированного тела, и ему даже захотелось пробежаться. Не смущали его теперь ни нелепые обмотки, ни грубые ботинки на ногах, ведь даже в них он, видимо, немного понравился Наде, не стала бы она торчать в тамбуре, если бы он был ей неинтересен. 
   С главной улицы, идущей к станции, он свернул и шел сейчас, что-то насвистывая, по каким-то пыльным, немощеным переулкам, мимо одноэтажных домишек. Станция была где-то недалеко - доносились гудки паровозов и свистки маневровых кондукторов. Ему нужно было свернуть налево, и Андрей искал глазами какой-то проезд или прогон, ведущий к железной дороге. Вскоре такой проулок показался, он свернул в него, прошел немного и тут... 
   Поначалу он ничего не мог понять - перед ним расстилалось что-то серое... Именно расстилалось, потому как люди - а это были люди! - стояли на коленях, спиной к нему, а лицами к длинному товарному составу. И, кинув взгляд по сторонам, он еле достал концы этого огромного прямоугольника, распластавшегося неподвижно перед вагонами... Потом на него резко пахнуло запахом нечистого человеческого тела, каким-то особым запахом проволглых непросыхаемых телогреек, грязных портянок и еще чем-то, чем всегда пахнет сбитое вместе большое число людей, грязных и голодных... 
   Андрея шатнуло... Он отступил к забору, чтоб не заметили его конвойные. В глазах поплыло, и он не понимал, действительно ли двинулась эта серая масса или колеблется все в его глазах. Откуда-то, словно издалека, послышалась команда, и распластанный на земле серый огромный прямоугольник зашевелился и двинулся к вагонам... Взвилась пыль, поднятая елозящими коленями, и зависла над людьми серым маревом, сделав все вокруг призрачным, расплывчатым, словно в кошмарном сне. Это движение на коленях было противоестественно, а потому и страшно... 
   Опять раздался звук команды, и прямоугольник замер... Первые ряды уже подтянулись вплотную к вагонам, зияющим черными дырами раскрытых дверей. Потом - еще команда, и у каждой двери поднялось с колен по одному человеку. А остальные опять поползли на коленях, придвигаясь к составу. 
   У Андрея померкло в глазах. Он зажал рот рукой, чтоб не вырвалось стона или крика, и стоял, не в силах отвести взгляда от этой массы покрытых пылью людей... Да нет, не людей, а какого-то неведомого существа... чудовища... "Чудище обло, озорно, огромно..." - всплыли почему-то строки радищевского эпиграфа. 
   Господи... отец... Неужели и он вот так... на коленях? Его отец - и на коленях! И Андрей еще сильнее прижал руку ко рту, еле удержав стон. 
   - Проходи, проходи отсюдова, неча тут смотреть, - донесся до него чей-то голос. 
   Он поднял голову. К нему подходил один из конвойных, молодой парень с рябоватым лицом. 
   - Проходи, - повторил тот. 
   - А почему... почему на коленях? - спросил Андрей пересохшими губами. 
   - Не понимаешь, что ли? Чтоб не разбежались гады. Ну, мотай, мотай, - почти дружелюбно сказал конвойный и потопал обратно. 
   Андрей прошелся последним взглядом по грязным бушлатам, по стриженым затылкам, по серым зимним шапкам и тронулся, еле передвигая ватными непослушными ногами. Его шатало, и через несколько десятков шагов он остановился, прислонясь к ограде палисадника какого-то дома. Его замутило, и он пригнулся, стараясь унять тошноту. 
   Редкие прохожие кто удивленно, а кто и с осуждением оглядывали Андрея, скрюченного, побелевшего, все так же держащего руку у рта. Некоторые думали, наверно, что пьяный. Дрожащими пальцами вытащил он папиросу, но прижечь не мог, ломались спички, он бросил ее и еще сильнее вжался в ограду. 
   - Плохо тебе, милок? - остановилась около него пожилая женщина в платке. 
   - Не-ет, н-и-ч-е-го... - еле выговорил он дрожащими губами. 
   - Зайдем ко мне, напиться дам? Ну пойдем, пойдем, - взяла она его за рукав гимнастерки, когда Андрей отрицательно мотнул головой. - Худо тебе, сынок, вижу я. Лица же нет, побелел весь. 
   Они зашли в дом, Андрей тяжело опустился на стул. Женщина налила ему кружку, он жадно выпил воды, потом вынул папиросы. 
   - Кури, кури, - поспешно сказала она в ответ на его вопросительный взгляд. 
   Андрей сильно затянулся, потом еще, еще, но глубокие затяжки не помогали прийти в себя. И вдруг женщина спросила: 
   - Кто у тебя... там, сынок? - и показала рукой в сторону станции. 
   Он вздрогнул от неожиданности вопроса и ничего не ответил, тогда она продолжала: 
   - Видала я, как стоял ты там, возле путей, ну и догадалась. По первому разу глядеть на такое страшно... А мы-то навидались. Часто их по нашей улице гонят. Так кто? Отец, наверно? 
   Андрей кивнул. 
   - Вот оно как, - вздохнула она и сокрушенно покачала головой. Немного погодя тихо спросила: - Как воевать-то будешь, сынок, ежели война начнется? 
   Он поднял голову. О чем это она? Он не понимал связи между тем, что увидел, и словами женщины. Он нахмурился, стараясь вникнуть, но ему было не до этого, перед глазами стояло увиденное. 
   - Да чего я, может, даст бог, и не будет войны, - перекрестилась она и предложила еще воды. 
   - Спасибо, пойду я... - поднялся Андрей. 
   Пошатываясь, добрался он до станции, но в помещение вокзала, где договорились встретиться с Погостом, заходить не стал - ему было не до него, да и вообще ни до кого. А Погост дождется пассажирского, на котором они должны были возвращаться, и доедет один. Андрей пошел на станционные пути, отыскал среди составов товарняк, идущий на восток, забрался на тормозную площадку одного из вагонов, сел на скамейку, и только тут прорвался у него так долго сдерживаемый стон. 
   Вскоре поезд тронулся. Застучали на стыках вагоны, изредка резал ухо протяжный и тоскливый гудок паровоза. Андрей сидел скрючившись, обхватив голову руками такого отчаяния и безнадежности он не испытывал никогда. Даже при аресте отца. "Отец - на коленях, отец на коленях..." стучало в голове, и, казалось, то же самое выстукивали вагонные колеса... 


   Об отце он думал постоянно. Так же постоянна была и боль, но до увиденного сегодня он не представлял, да и не мог представить всего ужаса и кошмара совершившегося с отцом... Ведь о лагерях он, как и все другие, знал только из фильма "Заключенные", где лагерные бараки выглядели чуть ли не живописно, где перековавшиеся инженеры-вредители были хорошо одеты, при галстуках и с серебряными портсигарами, где неотразимый урка Костя-капитан распивал водку, а романтичная воровка Сонька пела под гитару сердцещипательную песенку "Перебиты-поломаны крылья, тихой болью всю душу свело, кокаина серебряной пылью все дороги мои замело...". Где лагерные начальники были умны и обаятельны... Ничего, ничего страшного не было в этом фильме. И Андрей думал, что и его отец, конечно, работает по специальности, руководит какой-нибудь лагерной стройкой или проектирует, как и те инженеры из фильма. Тем более что в своих нечастых письмах он писал, что все хорошо и что ему ничего не нужно. 
   И вот это "хорошо"... И опять всплыл перед глазами серый шевелящийся в пыли огромный прямоугольник из тысячи людей на коленях... 
   И он, Андрей, молодой, сильный, совершенно бессилен что-либо изменить, помочь. Он даже не знает, кто виноват во всем этом и для чего все это. Он ведь уверен, что нет никакой вины у отца, но тогда что же это такое? 
   На правой стороне дороги показались вышки, и вскоре поезд проскочил мимо серых бараков, обнесенных проволокой. И тут Андрей вспомнил слова женщины: "Как воевать-то будешь, сынок?" Да, а как же я буду воевать, повторил он про себя. Как воевать?.. 


   А до войны оставалось всего девять дней... 


   1981 г.

+1
09:25
785
RSS
Нет комментариев. Ваш будет первым!
Загрузка...
|
Похожие статьи
Мемуары Виктора Спригуль, охватывающие период с 1916 по 1939 годы в Петрограде и на Дальнем Востоке
Мемуары Виктора Спригуль, охватывающие период с 1916 по 1939 годы в Петрограде и на Дальнем Востоке
Мемуары Виктора Спригуль, охватывающие период с 1916 по 1939 годы в Петрограде и на Дальнем Востоке
Мемуары Виктора Спригуль, охватывающие период с 1916 по 1939 годы в Петрограде и на Дальнем Востоке